Соседи
Черный протест и черно-белая история
Что происходит в Польше, и чем это похоже на Россию. Два взгляда на польско-русскую реальность
Эпизод первый
Черный марш
50 тысяч человек. Люди ручейками стекаются к пересечению улиц Маршалковского и Иерусалимской и большой рекой вливаются на улицу Вейска. Выражать гражданскую позицию к белоснежному зданию сейма большинство людей идут в темных одеждах. Это — очередной «черный протест».
Люди протестуют против ужесточения закона об абортах. В Польше и так самое суровое в Европе законодательство в отношении абортов: беременность можно прерывать только в трех случаях — изнасилования, угрозы для жизни матери и пороков развития плода. Последний пункт правящая партия при поддержке епископата предлагает из списка исключить. В ответ на призыв лидера партии «Право и Справедливость» Ярослава Качиньского «Покрестить и похоронить» вместо прерывания беременности тысячи полек вышли с плакатами «My body, my voice, my pussy, my choice» («Мое тело, мой голос, мое естество, мой выбор»), «Jesteśmy wkurzone» («Мы злы!»), «Strajk kobiet» («Женская забастовка»).
В числе протестующих была и Агнешка Каневска, аспирантка Вроцлавского университета, которая недавно закончила обучение в Томске.
Мы поговорили с ней о протестах в Польше и о причинах для их возникновения.
Почему ты решила присоединиться к «черному протесту» в Варшаве?
Агнешка Каневска:
Если такой закон примут, то у меня как у женщины уже не будет выбора — что делать со своим телом, если вдруг окажется, что ребенок внутри меня болен. Государству, власти, все равно, что происходит со мной и моей беременностью — женщина должна родить этого ребенка и все. Этот протест, по моему мнению — не против запрещения абортов (аборты для меня — не ок!) Это манифестация за право каждого человека иметь выбор.

На этом протесте были не только женщины. Но и мужчины — их партнеры, и те, кто просто поддерживают женщин. Были и молодые люди, и старые. Этот протест — против перемен, которые начинают влиять на нашу жизнь. Проблема абортов — не единственная, которая вызвала в Польше общественный резонанс. Недавно люди выходили на улицу против судебной реформы. Власть начинает, по моему мнению, очень заметно входить в личную жизнь каждого человека. И ограничивать его свободы.
Вот это «закручивание гаек», то, что сейчас происходит в Польше, не напоминает происходящее в России лет 10-15 назад?
Агнешка Каневска:
Как это было в России лет 15 назад, мне сложно сказать. Но сейчас в Польше власть и католическая церковь пытаются объединить свою силу. С одной стороны, Польша — это светская страна. Но влияние церкви ощущается не только в поддержке ужесточения закона об абортах. Его можно обнаружить, например, полистав школьные учебники по семейному воспитанию — на их страницах католическая церковь объясняет, как должна вести себя семья. В этих учебниках мужчина позиционируется исключительно как глава семьи — герой, который может найти выход из любой ситуации, потому что у него всегда есть какая-то идея. Девушка в учебнике гораздо проще устроена. Она еду может приготовить. Тапочки принести.

Я хожу в польскую католическую церковь. И могу сказать, что многое зависит от священников, людей. Есть храмы, из которых мне хочется побыстрее уйти — потому что я чувствую и слышу, что священник не хочет заниматься моей душой и собственно вероисповеданием, но сильно уходит в тему политики. Думаю, что скоро, когда у нас будут муниципальные выборы, в некоторых храмах мы будем слышать — за кого надо ставить галочку. Потому что такое уже было в 2015 году, перед выборами, на которых «ПиС» (правящая партия «Право и справедливость» - прим.ред.) пришла к власти.
В марте вступил в силу закон, принятый польским сеймом, запрещающий торговлю по воскресеньям. Некоторые говорят, это было сделано для того, чтобы поляки начали активнее ходить на воскресные службы?
Агнешка Каневска:
Это подавалось как идея, которая, во-первых, объединит польские семьи, а, во-вторых, поможет поднять малый бизнес в Польше. Потому что в Польше, к сожалению, выходные — субботы и воскресенья — семьи тратят на шоппинг и пассивный отдых. В торговые центры приходит много семей — они ходят по магазинам, сидят в кино, едят фаст-фуд в кафе. Никто не думает про спорт, про то, чтобы вместе погулять в парке, просто заняться друг другом. И один из лозунгов, под которым принимался этот закон, был: «Мы хотим объединить людей, чтобы они начали думать друг о друге». Ну, а с другой стороны — это поможет подняться маленьким бизнесам, которые не могут конкурировать с большими торговыми центрами. Да и людей из больших ТЦ тоже должно быть время на отдых.

Католическая церковь эту идею поддержала. Громко никто не говорил, но это подразумевалось, что да — поляки пойдут вместо магазинов по воскресеньям в церковь. Насколько эти ожидания оправдались, сказать сложно — закон действует с начала марта. Магазины работают в первое и последнее воскресенье месяца, с возможностью переноса «рабочих дней» из-за праздников. Предприниматели от принятого закона не в восторге и уже начали искать пути, как обойти запрет на воскресную торговлю. Некоторые выставляют в витринах магазинов картины — получается мини-галерея, так что можно в воскресенье придти и полюбоваться искусством. Ну и заодно прикупить чего-нибудь.
И все-таки, вот эти изменения, ограничения, реформы которые вводятся в последнее время — не создают ощущения, что в Польше правящая партия пытается установить режим, похожий на российский? Нет страха перед таким режимом? Чувствуют ли себя свободными СМИ?
Агнешка Каневска:
Многие СМИ стали откровенно провластными в Польше. И доля присутствия государства в таких медиа-ресурсах как TVP, TVP-Info увеличилась с 2015 года. Они постоянно приглашают в эфир экспертов — представителей правящей партии. Это очень похоже на пропаганду. Есть и другие СМИ, которые освещают все с диаметрально противоположных позиций. Получается, что есть две крайние точки зрения. Пропаганда с одной стороны и пропаганда — с другой. И найти СМИ, которое взвешенно дает разную информацию, очень трудно. Похоже ли это на Россию или начинает ее напоминать? - мне кажется, да. Хотя это, конечно, сильно звучит — что «Польша похожа на Россию».

Но если посмотреть, что произошло в Польше за последние 25 лет, по моему мнению, мы сейчас делаем очень большой шаг назад. Есть ощущение, что люди пытаются искать врагов вокруг нас, считают, что Польша — самая крутая страна, и нам даже Евросоюз не очень-то нужен. И это похоже на Россию. Только в сравнении с Россией — Польша очень маленькая страна. Так что, если говорить о СМИ и о том, как ведет себя правящая партия — мне это немного напоминает ваш режим. И самое больное для меня — что они пытаются войти в мою жизнь, сделать так, чтобы у меня не было выбора. Что все есть в законе, и раз ты гражданин — ты должен просто жить с этим законом. Забывают про человека. Закон, конечно, очень важен. Но у вас, я помню, был маленький ролик про президента — «Все в рамках закона». И я очень боюсь, что у нас тоже может придти все к тому, когда — «Все в рамках закона».
А люди пока не боятся выражать собственное мнение? Нет такого, что на кухне говорят одно, а публично — другое?
Агнешка Каневска:
Я могу сказать про себя — я не боюсь. Но у меня хорошая ситуация — я не работаю, например, в СМИ, которое принадлежит власти. Я работаю в собственной фирме. И если мое видение не вредит бизнесу, на который я работаю, не влияет на имидж, то это нормально.

Если посмотреть, сколько пришло на «черный марш», то очевидно, что люди еще не боятся. И в прошлом году были манифестации против судебной реформы — и там много было протестующих. Но Варшава — большой город. А в маленьких городках, если даже один находит в себе силы выйти на протест — то это многое значит. Последние 25 лет поляки жили в относительной безопасности — мы вступили в Евросоюз, вступили в НАТО, наращивали экспорт. Пусть Польша развивалась не очень круто, но мы шли вперед. Конечно, нам далеко до таких стран, как Германия. Но у них на развитие времени было гораздо больше — примерно на полвека больше, что прошли после Второй мировой войны.
Раз речь зашла про Вторую мировую — как ты оцениваешь так называемый «Закон о Холокосте», который сейчас проходит в Польше оценку Конституционным судом?
Агнешка Каневска:
По-моему, этим законом наша власть хотела показать, что Польша — героическая страна, которая всегда была на светлой стороне истории, без каких-либо черных точек. Для меня этот закон не имеет смысла, потому что в истории всегда есть и героизм, и предательство, и палачи, и жертвы. Нельзя забывать об этом, потому что без этой разной истории нет идентичности. И нет будущего. Сейчас власти в Польше почему-то хотят жить историей. Но если мы хотим идти вперед, то история должна быть точкой для разговора, для диалога, а не для конфликтов. И если этот закон примут, получится, как в коммунистические времена — есть учебники, в которых только одно мнение — правильное. И если идти этой дорогой дальше, то общество перестанет быть гражданским. Думающим.
Эпизод второй
Черно-белая история
Воскресное утро. На пересечении аллеи Ионна Павла II и улицы Злотой собираются люди. Человек двадцать, разного пола и возраста. Девушка с рюкзачком за плечами раздает собравшимся отпечатанные на принтере карты — схему существовавшего в 1940-43 годах в Варшаве еврейского гетто.
Девушку зовут Маша Макарова. Маша — журналист и по совместительству антрополог, работающий над диссертацией о евреях Биробиджана. Несколько раз в месяц Маша водит экскурсии по Варшавскому гетто. Потому что ей кажется важным, чтобы люди знали историю преследования евреев в Польше.
«Я не профессионально вожу экскурсии и не зарабатываю ими себе на жизнь, — объясняет Маша Макарова. — Это дело, которое я люблю делать по выходным от своей основной журналистской работы».
«Однажды меня попросили погулять по Варшаве с «навальнятами», которые приезжали сюда на семинар, — продолжает Маша Макарова. — И экскурсия по гетто стала для меня переворачивающим опытом. Потому что я поняла, что история этого места важна еще и как история борьбы за свое достоинство. В том числе, в условиях полного разочарования. И полной безнадежности. И как история того, к чему может привести ненависть. К чему может привести доминация. И такая политика, которая была в Третьем рейхе. Еще это пример межэтнических отношений, которые складываются не только черно-белым образом. И об этом важно помнить, и важно говорить, потому что идеальных народов не бывает. Хотя, наверное, каждый народ хотел бы себя видеть идеальным».
Четыре часа бодрым шагом. Дворы колодцами, заброшенные дома с пустыми глазницами, кирпичные стены, в одну ночь отрезавшие еврейское гетто от «арийского мира». Время от времени Машина группа пересекается с группой израильтян призывного возраста — перед службой в армии молодых людей возят по исторически значимым местам, чтобы укрепить патриотический настрой.
Маша переехала в Польшу 11 лет назад. Потому что начала учить идиш и поняла, что Польша — лучшее для этого место. Страна, в которой были сосредоточены нацистские лагеря смерти, до Второй мировой войны была самой еврейской страной Европы.
«Я ездила много на полевые исследования по польской провинции, — говорит Маша Макарова, — собирала устные истории стариков, которые помнили еврейских соседей. Они рассказывали иногда совершенно жуткие вещи про военные и послевоенные убийства евреев, которые убегали из лагерей смерти, сбегали из гетто, искали укрытия где-то в лесу или просто в деревне, в своем местечке, куда они возвращались — но в их домах уже жили новые хозяева, и их убивали. Или, например, история о кровавом навете — многовековой традиции, которая говорит, что евреи накануне Песаха, еврейской Пасхи, крадут христианских детей, чтобы из их крови приготовить мацу. Это абсолютная неправда. Но она приводила к кровавым погромам, к смертям — причем, вплоть до 1946 года, когда последний погром здесь в Польше в Кельце произошел. И мы собираем эти истории. И истории о праведниках народов мира, которые вопреки своему польскому происхождению спасали евреев, и были маргиналами в своих сообществах, потому что спасать евреев было стыдно. Сейчас я пишу диссертацию про Биробиджан — это немножко другой географически момент, но по тематике безусловно, близкий, потому что польские евреи в Биробиджане — отдельная большая история...»
Варшавское гетто. Фото с сайта fotopolska.eu
На экскурсии Маши, объявления о которых она дает в соцсетях, каждый раз приходят разные люди — некоторые специально приезжают из Белостока и других городов, некоторые так коротают время между пересадкой на поездах. Машу такой человеческий запрос на историческую память вдохновляет. Поэтому она ищет и распечатывает новые фотографии варшавского гетто, цитирует выдержки из дневников его жителей, читает посвященные жизни в гетто стихи. История становится объемной, живой. И очень болезненной.
Больница Берсонов и Бауманов. Фото с сайта fotopolska.eu
Вот, например, детская больница имени Берсонов и Бауманов на улице Шлиской. Шлиска — значит, Скользкая по-польски. Здесь в начале 20 века стояли пивоваренный и винокуренный заводы, и потому люди по этой улочке часто передвигались, шатаясь. До войны в больнице Берсонов и Бауманов лечили всех детей, которые проживали в этом районе. Когда ее вместе с гетто отрезали от «арийского мира», она стала островком надежды — на выживание.
«Для меня история детской больницы в малом гетто является, пожалуй, наиболее эмоционально тяжелой, — рассказывает Маша Макарова, — и вообще история детей в варшавском гетто. На фоне того, что сейчас переживает Кемерово, я задумалась о том, что это похожие истории. Потому что дети попадают в ситуацию, из которой они не могут выбраться, несмотря на свое желание. Потому что эта ситуация абсолютно от них не зависит, а зависит от чего-то еще — от судьбы, от действий взрослых. В детскую больницу Берсонов и Бауманов попадали еврейские дети со страшными заболеваниями. С истощением от голода. С огнестрельными ранениями. С тифом. Дети приходили к воротам этой больницы, чтобы туда попасть, раздевались, плакали, делали вид, что они больны, потому что им казалось какой-то прекрасной жизнью то, что за забором этой больницы. Это были дети, которые не представляли, что существует какой-то другой мир вне гетто. Дети, которые удивлялись корове, однажды попавшей на территорию гетто. Которые не видели парков и садов. Дети, которые не ходили в школу, потому что их родители не могли уже себе этого позволить. И часто малыши становились кормильцами семей, пробираясь на арийскую сторону Варшавы, чтобы просить милостыню, воровать, покупать за собранную милостыню еду и кормить своих родителей. И они наиболее сильно рисковали своей жизнью, потому что они пересекали постоянно эту границу мира, где все было можно, и мира гетто, где все было нельзя. И часто их убивали просто при пересечении этой границы, стреляя по ним, издеваясь и так далее...»
Прогулка по Варшавскому гетто
За то, что сегодня так много известно о жизни варшавского гетто, Маша Макарова благодарна Эммануэлю Рингельблюму. Польский историк и педагог создал на территории гетто организацию «Онег Шабат» («Радость Субботы») и собирал все, что можно было сохранить для потомков, для будущего после Холокоста мира — письма, дневники, свидетельства, печатную продукцию. Например, сохранился план лагеря смерти в Треблинке, который нарисовали со слов людей, которым удалось сбежать оттуда. Архив Рингельблюма был спрятан в железные бидоны из-под молока и закопан при ликвидации варшавского гетто в разных местах. С надеждой на то, что однажды его найдут и прочитают. Часть архива нашли на рубеже 1940-50-х на улице Новолипки — историю страданий 300 тысяч евреев, погибших в Треблинке, написанную от первого лица.

Факты — лучшее средство против исторических спекуляций, считает Маша Макарова, которую после экскурсии мы попросили ответить на несколько наших вопросов.
Маша, ты водишь экскурсии по варшавскому гетто, местам варшавского восстания... Каково твое отношение к недавно инициированному закону об Институте национальной памяти, который вводит, в частности, уголовную ответственность за слова о причастности поляков к Холокосту в годы Второй мировой войны?
Маша Макарова:
Я это прокомментирую не как журналист. А как ученый, который занимается этой темой. Мне кажется, это очень вредный закон. И что этот закон угрожает очень важной дискуссии на тему Холокоста. Я, когда приехала в Польшу и начала заниматься этой тематикой, всегда ценила и с огромным удовольствием и гордостью рассказывала о том, что в Польше это не запретная тема — не тема табу.

Да, об этом больно говорить. Не столько я чувствую эту боль, сколько поляки, которые здесь родились, у которых здесь жили предки. Потому что всегда стыдно признаваться себе в том, что твой народ совершил что-то ужасное. Например. мы говорим об убийствах евреев польским населением, о шантаже евреев, о том, что многие поляки скрывали евреев у себя дома только до того момента, пока у евреев были деньги, а потом выгоняли их или убивали и т. д. Или, например, а погромах 1940-го года в Восточной Польше. Самый известный пример — это Едвабне, где польское население сожгло своих еврейских соседей в сарае, перед этим издеваясь над ними, заставляя нести бюст Ленина и т. д. И таких погромов, на самом деле, было гораздо больше.

Мне казалось важным, что в Польше началась такая дискуссия. Например, Центр исследования Холокоста Польской Академии наук в этом плане сделал очень много. Они говорят об этих неудобных для коренных жителей Польши вещах, их очень не любят, подкладывают антисемитские записки под дверь их кабинетов, но при этом ужасно важно, что они продолжают сейчас работать, несмотря на новый закон. И говорят, что это вредная инициатива.

Мне кажется, что это происходит не только в Польше — создание такой черно-белой истории. Она иногда очень удобна и для властей, и для людей, которые не хотят разбираться в своем прошлом. Но черно-белой истории не бывает. И нужно иметь смелость, чтобы договориться об этих трудных вопросах, учитывая особенно то, что к Польше, как к стране очень еврейской до войны, и абсолютно не еврейской после нее, приковано очень много внимания — и на Западе, и из Израиля. И этот опыт, через который поляки проходят, он был очень важным для всех. Это была такая вещь — основополагающая. Которая показывает, что можно рассчитаться со своим прошлым честно. Не бояться говорить о том, что были палачи, были жертвы, были святые люди и те, кто совсем ангелами не были.

Для меня принятие этого закона было очень тяжелым переживанием. Потому что я как раз была в России на еврейской конференции, в еврейской школе по иудаике. Среди ученых, которые многие годы посвящают тому, чтобы разбираться в разных вопросах, связанных с еврейским наследием, еврейской историей. И, наверное, не было там голоса, который бы сказал — «Прекрасный закон! Вот именно так и нужно наказывать за слова об ответственности польского народа в случае Холокоста...»
Не напоминает происходящее в России, где один из министров предлагает, например, исторической науке первым делам отвечать на вопрос — «насколько то или иное событие отвечает национальным интересам страны»?
Маша Макарова:
Политики, которые ведут себя таким образом — похожи. Сложно сказать, что это российский путь — это путь всех политических режимов, которые каким-то образом начинают ущемлять свободу дискуссии, политизировать журналистику, ограничивать каким-то образом разделение ветвей власти.

У меня был свой опыт ухода с радио два года назад — именно из-за реформ правящей партии. Это был больной опыт просто по-человечески, потому что я поняла, что люди, которые каждый день производят материалы про российскую пропаганду, сами поступают ничуть не лучше. И для меня было удивительным, что россияне готовы проявлять гораздо большую солидарность в вопросах профессиональной этики, поведения. Когда я уходила с радио — я всегда приводила в пример РБК, потому что журналисты РБК после смены редактора массово уходили. У нас после смены редактора не ушел никто. Хотя понятно было, что объективно нас заставляют заниматься пропагандистскими вещами. И мой опыт был, наверное, первым и единственным за последнее время.
В этом случае, твой прогноз — что дальше будет в Польше?
Маша Макарова:
Мне кажется, что польская демократия и привязанность поляков к демократии сумеют себя защитить. Любое чувство, что ограничивают их свободу, выводит на улицу тысячи людей. Буквально недавно бы протест женщин, которые протестовали против того, чтобы ужесточали закон о прерывании беременности, и без того, очень жесткий в Польше. На улицы Варшавы вышли более 50 тысяч человек. Можно представить себе это в России? И мы эту ситуацию наблюдаем здесь с 2015 года. Получается, что каждый шаг в сторону ограничений приводит к массовым протестам. Поляки способны выходить на протесты каждый день — в течение, например, недели. И число протестующих не уменьшается, а увеличивается. И это дает надежду на то, что эти люди не дадут у себя отобрать какие-то важные вещи.

Поэтому мне хочется смотреть оптимистично на ситуацию здесь, хотя иногда очень грустно. И ситуация здесь иногда очень напоминает что-то, что уже было. Но я далека от того, чтобы говорить об отсутствии демократии в Польше. И даже те изменения, которые в последние годы произошли, это не то, что происходит в России, в Беларуси. Хотя нынешние поляки любят говорить «на вырост», что нынешняя Польша — это вторая Беларусь или вторая Россия. В этом случае им всегда хочется предложить поехать в Россию или в Беларусь и попробовать, например, без разрешения властей выйти на улицу в количестве 50 тысяч человек.
В тексте использовано фото Кшиштофа Каневски