«Всё в рамках закона»
Грустная история про людей, которые не хотят расставаться
«Уже почти 10 лет — с 2009 года — мы живем, как одна семья. И подопечные, и обслуживающий персонал. Всё собиралось по крупицам, с большим трудом. И так просто все разрушить одним росчерком пера высокого начальства Томского департамента... Да, нас, как щенят, на улицу не выкинут. Но и с нашим мнением и чувствами никто считаться не будет — приказы, как известно, не обсуждаются, «под козырек» и пошел. Но мы же не военнообязанные — мы просто хотим жить в одном месте… У многих тут и родные, и вся жизнь. Для многих прощание с родным местом — трагедия...»
Из коллективного письма жильцов Колпашевского ДИПИ
Это — коллективное письмо подопечных Дома-интерната для престарелых и инвалидов Колпашевского района в Тогуре. Его они написали, подписали и разослали во все возможные инстанции после того, как им объявили, что их образцово-показательный интернат общего типа будет перепрофилирован в психоневрологический.

Это значит, что их — немолодых уже людей, которые за несколько лет сдружились и прикипели к общему дому —
разлучат и расселят по разным интернатам области.
Письмо попало и в нашу редакцию — с просьбой приехать и рассказать о сложившейся ситуации.
Тогур
Шегарский район, Кривошеинский, Молчановский, Колпашевский… Дорога в один конец съедает четыре часа: 270 км по трассе, 30 км — по гравийке, полчаса на пароме и еще восемь километров в сторону от райцентра Колпашево. В Тогур нас провожают Ольга Трифонова и Татьяна Токарева. Ольга работает преподавателем и журналистом, Татьяна — когда-то курировала творческий клуб инвалидов при библиотеке. У обеих в доме-интернате много хороших знакомых.

«С некоторыми из ребят я знакома более 20 лет, — рассказывает по дороге Татьяна Токарева. — С Антоном Еськиным, например. Это он — заводила, убедил всех коллективное письмо написать. В конце 1990-х я организовала для молодых инвалидов поэтический клуб «Отдушина» — Антон ходил ко мне. Очень талантливый парень с очень трагической судьбой. Еще один мой бывший ученик —
— Коля Шашков. У него рассеянный склероз — только голова работает. Красивый, молодой, умный — но лишь мизинчиком может двигать, так, чтобы на телефон нажать. Мама не может содержать Колю, потому что сама очень больна. Как только она узнала, что дом-интернат расформировывают, и Колю увезут — у нее давление поднялось, расстроилась. Мы все расстроились. Потому что хоть редко, но встречались — если им что-то нужно было, я все бросала и ехала к ним… Иногда просили: «Танечка, скажи той девочке, что она мне очень нравится» — конфетку передать… У них такие добрые отношения. И они уверены были, что всю жизнь будут вместе. Жить и умирать...»
«Или вот у еще одной женщины, — вступает в разговор Ольга Трифонова, — сын-афганец похоронен в соседнем с Тогуром селе. Она говорит, и для нее там место есть. К ней внук ходит, сноха. Сноха даже к себе приглашает жить, но у нее уже другая семья, неудобно. А в связи с переездом в другой район и родных не увидишь, и неизвестно — привезут ли на родину, чтобы похоронить рядом с сыном…

Знаете, вот что еще задело — люди рассказывают, что когда новички приезжают в дом престарелых, не все адаптируются, некоторые умирают. От стресса, видимо — как говорится, старое дерево не пересаживают. Так вот, получается, и наших такой же стресс ожидает...»
Въезжаем в Тогур. Деревенские домики, гуляющие коровы, немногочисленные прохожие.
Для справки:
Тогур основали в начале 17 века, практически одновременно с Томском. Веком позже село стало центром Кетской волости. До 1827 года в нем действовала ежегодная ярмарка с оборотом в 1,5 млн рублей. Основной товар — пушнина: шкурки белки, соболя, лисицы, бобра. К началу 20 века Тогур, как и другие поселения Нарымского уезда, стал местом царской ссылки — между 1906-1914 годами статус ссыльного имел едва ли не каждый третий тогурчанин. Большевики традиций менять не стали и отправляли сюда своих оппонентов — меньшевиков, эсеров, бундовцев. А с 1930 года — спецпереселенцев (в основном, раскулаченных крестьян). В 1934 году в эксплуатацию был введен тогурский лесозавод, который до 1980-х годов был одним из самых крупных лесозаготовительных предприятий в области.
«Тогурский лесопромышленный комбинат, вместе с Каргаском миллион кубометров древесины заготавливали — миллион! — говорит Татьяна Токарева. — А право вывезти миллионный кубометр доставалось лучшему комсомольскому экипажу. Я в то время работала в лесном поселке, вела радиогазету, и каждую неделю передавала отчет о соревнованиях, какая бригада будет вывозить этот миллионный кубометр. А теперь вывозят иностранцы — все в аренде».
Проезжаем развалины. Это бывшая воинская часть. Нам рассказывают, что лет 10 назад ее расформировали. Добротные кирпичные здания тогда мечтали забрать в свое пользование и местный кадетский корпус, и отдел культуры. Но согласовать план передачи с министерством обороны не получилось. И строения вместе с инфраструктурой пришли в негодность.
«Хотят сделать Колпашево экскурсионным городом, — говорит Ольга Трифонова. — А что показывать-то? Только храм тогурский, да музей краеведческий. Ну теперь, еще, видимо, психодиспансер новый вместо дома-интерната».
«Антошенька»
Тогурский дом-интернат местные и в самом деле считают достопримечательностью. Аккуратный, двухэтажный, с ухоженным березовым сквериком по периметру.
В послеобеденное время на улицу выходят и выкатываются те, кому не хочется проводить сончас в постели. На управляемой коляске с моторчиком по пандусу съезжает Антон Еськин. Эту модель он нашел в интернете и, накопив денег, заказал на Алиэкспрессе. Доставка до Колпашева была невозможна, и коляску надо было забирать из Томска. Антона по-дружески выручил сторож дома-интерната — свозил его

за посылкой в областной центр и обратно на своей машине: «Первый раз увидел Томск, — говорит Антон. — Очень красивый у вас город!»

У Антона ДЦП. С рождения. А родился он в 1965 году в Колпашево. Историю свою рассказывает связно, литературно. Только понимать Антона поначалу сложно — из-за дефектов речи.
«Мне сейчас 53 года, — говорит Антон Еськин — Не думайте, что я такой молодой — просто я бритый, стриженый, и седин не видать. Когда я родился, папа решил меня увезти в Сочи. Врачи говорили, что для моего заболевания там климат лучше. Мои родители по профессии архитекторы. Чертежники. Я один в семье был. Мама после меня больше не решилась рожать детей. В Сочи родителям дали общежитие. Я недавно находил этот дом в Google, проехался по виртуальной улице, как сейчас помню — улица Альпийская, 37, кв 29. Врезалось в память. Когда мне было года три, мама все приговаривала: «Ты, Антошка, так забавно говоришь». Такой вот был милый ребенок, домашний, дома рос. Ко мне ходили учителя, учить меня — когда я в школу поступил. Когда мне было лет 8 или 10, отец погиб. На море утонул. Мы с мамой остались одни. Как трудно матери одной растить такого ребенка — вы не представляете. Это очень тяжело без моральной поддержки родственников. А ее сестры и племянники — жили в Колпашево…»
Школу Антон закончил с отличием. На улицу почти не выходил — стеснялся себя и своего заболевания. Мама с работы уволилась, жили на пенсию отца. А в конце 90-х у мамы случился рак, и она умерла. Антона забрала к себе в Колпашево тетя. «Сидеть на шее у родственников» Антону не захотелось, и он решил поступить в дом-интернат. Сначала жил в колпашевской «Елочке» — учреждение находилось в деревянном здании, которое закрыли в начале 2000-х из соображений пожарной безопасности. Потом — в шегарской «Лесной даче». А потом вернулся в Колпашево и с 2010 года жил в тогурском ДИПИ — вполне спокойно и счастливо. Пока в июне ему и другим 77 подопечным не сообщили, что интернат перепрофилируют. Причина — недостаток мест в области для психоневрологических пациентов.

«Здесь мое родное место, и никто не вправе меня отсюда насильно переселять, — говорит Антон. — Против моей воли. Как и всех других. Это наглость со стороны властей! Вот был указ — закрывать деревянные здания, но ничего ведь за эти 10-15 лет не построили. Чиновникам легче нас перетасовать, как колоду карт бездушную. Почему у государства есть средства на чемпионаты по футболу? Почему
есть средства на то, чтобы повышать зарплаты чиновникам? А потом чиновники приходят к нам и плачутся — вот мест нету… Так это ж ваша проблема была — построить. Ни в одной стране мира, которая считает себя цивилизованной, чиновник бы не допустил такой мысли, чтобы поступать с людьми, как с нами поступают. Я писал президенту, писал Жвачкину, писал в наш любимейший департамент по соцзащите. Всё отписки — вот они есть — эти отписки. Администрация Путина отписалась, что ваше заявление передано в инстанцию исполнительного органа — то есть, пошла вниз — в наш департамент и все. Такое впечатление, что сам президент не читает. То есть, наша власть глухая!»
К разговору присоединяется Марина Вялова. Она приехала в Тогур из Парабели шесть лет назад.

«У меня случилась парализация шесть лет назад, — говорит Марина. — Врачи надеялись, что восстановлюсь полностью, но не смогла. Хотя сейчас намного лучше. Я приехала сюда в ходунках, но Татьяна Ивановна Прокопьева, которая преподавала здесь ЛФК, заставила меня без ходунков ходить. И я этому очень рада. Мне здесь нравится — потому что все, кто здесь работают — очень хорошие люди.
И директор наш — Татьяна Викторовна — прекрасная женщина. И мы тут все друг друга знаем. А в «Лесной даче», которую мне предложили, 600 человек живут — пока привыкнешь… Это очень тяжело — не иметь друзей рядом. Потому что они помогают душевно. Вот некоторые Антошу не понимают. Я поначалу тоже не понимала. А сейчас мы сядем с ним вместе вдвоем — поговорим. И если, допустим, я ему вопрос какой-то задам — а он мне не может ответить, то он обязательно найдет в интернете ответ. И подробно мне расскажет. Мне друзей очень не будет хватать. Особенно Антошеньки...»
Коллективное письмо, которое составил Антон Еськин, подписали 25 человек. Но против переезда, по словам Антона, абсолютно все. Другое дело, что не все верят, что их мнение может на что-то повлиять.
«Люди не верят этой власти, — говорит Антон. — Поэтому когда последний раз приезжала к нам комиссия, просто уговорили всех выбрать себе другие интернаты в области. Но мы, по идее, хотим остаться здесь. Это — наш выбор. Переселение в другие районы области — это нарушение международной конвенции по правам человека. Статья 8 — о нарушении родственных связей. Здесь у многих людей дети, внуки, могилки близких. И если они уедут в другое место, то будут немотивированные страдания испытывать из-за отсутствия посещаемости. Это бесчеловечно — так поступать со старыми людьми!»
«Мы — бесправные люди»
В беседке вокруг стола сидят пожилые люди. На столе лежит старенький приемник. Передают новости. Слушают их молча. Дедушка с окладистой бородой достает кусок сэкономленного за обедом хлеба и крошит его голубям. Объясняет: «Это мои курицы».
В воздухе чувствуется напряжение. На вопрос — что думают о грядущем переезде — седовласый мужчина отвечает:

«Расформировали и расформировали. Раз пришла с Москвы бумага, значит это уже верховная власть. Это уже приказ. Приказ никто не отменит».

Мужчину зовут Николай Тарасевич. Ему 67. Родился в деревне Пиковка Колпашевского района. С детства имеет вторую группу инвалидности — из-за парализованной руки. Его родители в сталинское время были сосланы с Алтая, жили под запретом на выезд, и когда мальчишка заболел, не смогли вовремя отвезти его на лечение. Николай позже справлялся — считается ли он репрессированным? Ему ответили, что нет — только «пострадавшим по материнской линии». Работал в Инкино на пилораме. Туда же перевез и супругу — ленинградку Людмилу, с которой познакомился во время отдыха на Черном море.

«Мы вместе в совхозе работали, — рассказывают Николай и Людмила Тарасевич. — Инкинский совхоз был передовым — скот элитный держали. На ВДНХ первое место занимали. Это был совхоз — миллионер. Рассказывали, что у него прибыль была — 80 млн рублей в год! Надоев выходило по 40-50 литров от каждой коровы в день. И молоко шло самой большой жирности —
4,5-4,8%! 3,8% - уже плохим считалось. А масло какое гнали — за ним весь город гонялся… До стажа маленько не доработали — совхоз развалился...»
Заселиться в дом-интернат супруги Тарасевич решили 10 лет назад. Когда Николаю с его инвалидностью стало совсем не под силу вести хозяйство в собственном доме без удобств. Узнав о перепрофилировании ДИПИ, хотели попроситься в интернаты поближе к Колпашево.
Но переезжать будут в северскую Виолу. Николай подбадривается тем, что у него в Северске три племянницы. Но супруга выдает, что на самом деле Николай очень нервничает:

«Он говорит, что там все чужое — мол, как мы там будем, ничего не знаем. А я говорю — привыкнешь со временем. И там люди живут...»

На вопрос о том, можно ли было, по их мнению, по-другому решить вопрос с размещением психоневрологического интерната, Николай сначала вспоминает про разрушенные казармы воинской части, в которых, будь они целые, можно было бы разместить даже несколько учреждений, а потом заключает:
«Ну это пусть решает президент. Губернатор. Мы же ничего не можем решить. Даже наша директор ничего не может решить. Местная власть подчиняется всем. Это при советской власти можно было еще что-то думать. А сейчас — мы бесправные люди. Сейчас мнение человека ничего не значит».
«Все в рамках закона»
На начало августа в колпашевском ДИПИ содержались 78 человек. Вообще интернат рассчитан на оказание «социальных услуг стационарного обслуживания» 80 проживающим.

Перед кабинетом директора галерея дипломов и почетных грамот — «За основательный подход в создании комфортных условий проживания», «За многолетний добросовестный труд» и т. д.


«Я всегда всех настраивала, что у нас здесь своя семья, — говорит Татьяна Дудай, директор дома-интерната. — Все вопросы, какие есть, мы решаем совместно, на общих собраниях. Сор из избы стараемся не выносить. Не шушукаемся по зауголью. И это приносит свои плоды. Все мелкие проблемы, досады — разрешаемы. Я довольна всеми нашими проживающими. А они меня иногда называют мамой».
То, что «маме» придется со своей «семьей» расстаться, для Татьяны Дудай тоже отчасти стало неожиданностью. По ее словам, о том, что в области за последние несколько лет образовалась очередь из нуждающихся в услугах психоневрологического профиля, ей было известно. Но не думала, что под перепрофилирование попадет именно колпашевский ДИПИ.
«В социальной службе Томской области сложилась такая ситуация, что в дома общего профиля очереди нет, а в психоневрологические — очередь более 50 человек, — объясняет Татьяна Дудай. — Она не внезапно образовалась, но, видимо, некая точка кипения наступила — что людей надо куда-то определять. Психбольница переполнена. В семье люди тоже не могут долго

находиться в таком психическом состоянии. Они должны быть под медицинским наблюдением. В связи с этим было принято решение одно из учреждений перепрофилировать. Почему наше? Я думаю, оно оптимально по вместимости. Сейчас интернат рассчитан на 80, а после перепрофилирования в психоневрологический, в нем будут содержаться 65 человек».
Подготовка к реогранизации в ДИПИ идет полным ходом. Средний медицинский персонал по очереди проходит переобучение в СибГМУ по специальности «сестринское дело в психиатрии». В связи с уменьшением количества проживающих под сокращение попадут три должности. Но в целом штатное расписание сохранится — 52 единицы. Ну а что касается возмущения местных жителей тем, что в непосредственной близости от жилых домов и школы будет находится спецучреждение (по СанПинам медучрежения психиатрического профиля должны находится на расстоянии не менее 100 м от территории жилой застройки), то, по словам директора, контроль за этим осуществляют надзорные органы:
«На той неделе была прокуратура — законность проверяла этого всего. Ответ нам дали — что все в норме. Все в порядке. Все в рамках закона».
Единственная проблема — психологическая. Привязанность жильцов к месту, коллективу и друг к другу. Но в этой части, говорит Татьяна Дудай, тоже проделана большая работа. Расписаны все достоинства других интернатов на просторах Томской области: в шегарской Лесной даче, молчановской Нарге, чаинских Новых ключах, бакчарском Парбиге, первомайском Орехово и северской Виоле.
«Я объяснила всем, что все будет происходить постепенно. И может быть даже — безболезненно. Всех пригладили, приголубили. Все моменты обговорили досконально. С бухты-барахты не будет — что завтра выезжаете, а сегодня вам говорим. Все будут знать и за две недели, и за три. Чемоданы и сумки собрать успеют. Поедут на автомобилях — в одном люди, в другом багаж. В комфортных условиях будем расселять. Без суеты».
«Евгений Николаевич»
Уже перед отъездом к нам подошел благообразный мужчина в черных ботинках, один из которых — на почти полуметровой подошве. Это один из подписантов коллективного письма — Хазов Евгений Николаевич. Представляться и обращаться к другим по имени-отчеству он приучился в Тогуре. Здесь же бросил пить и курить.

Евгений Николаевич — томич. Работал газоэлектросварщиком. Выпивал. Однажды вышел нетрезвым на дорогу и попал под автомобиль. Оставшись инвалидом, стал пить еще больше. Из Лесной дачи, куда он поселился поначалу, его через год выселили по решению суда — за неподобающее поведение. После Итатского дома-интерната перевелся в Тогур. И стал другим человеком.
«Вот здесь я бы прожил всю жизнь, честно говоря, говорит Евгений Николаевич. На нашу зарплату ведь одному, конечно, не выжить. Это всем понятно — за квартиру платить, за продукты. И одеться еще надо. А здесь у нас три четверти высчитывают и остается на руки 4 тысячи с небольшим. Одним словом, грех обижаться — на все хватает. Кормят хорошо, котлеты дают, мясо. Даже знаете, один бы жил — такого не позволил бы себе питания. Но главное, что хочу сказать, это отношение к людям. Здесь директор — просто золотой человек. Может, я как-то неправильно выражаюсь — она для нас как родная стала. Вот я здесь 5 лет. Уезжать отсюда — прямо слезы накатываются. Директор подобрала такой коллектив, что все санитарки, все работники, наши охранительные органы — типа вахтеров — ну просто исключительные. С ними ругаться — надо специально спровоцировать. Вот слезы накатываются, а все равно уезжаем...»
Уезжать Евгений Николаевич будет в северскую Виолу. Хотел вернуться в Лесную дачу — там природа, река, рыбалка — но не сложилось.

«Хотя сказали, что у нас есть право выбора, но в Лесную дачу мне запретила соцзащита — вас, говорят, оттуда судом выселили. А прошло уже почти 12 лет. Понимаете, я не пью уже несколько лет — здесь просто не нужно этого делать. Не хочется. Свои старые ошибки стараюсь исправлять.
Чтобы, может, к концу жизни как-то пожить. Друзей нашел хороших.
Взаимопонимание, любовь, дружбу. И первый раз в жизни повстречал такого директора... А у многих здесь близкие родственники. Жизнь здесь. А они взяли и сломали...»
Почему надо было «ломать» именно их успешно работающий интернат, который был вне всякой критики, обитатели ДИПИ и им сочувствующие не понимают. И не верят, что область не смогла найти других вариантов для обустройства психоневрологического диспансера.
«У нас полупустует здание сельской больницы Тогурской, — говорит Татьяна Токарева. — Когда-то здесь было и терапевтическое отделение, и детское отделение, и лор отделение, и операционное, по-моему, даже. Просто сейчас такая ситуация, что большинство врачей переехали работать в Колпашево, а здание полупустует. Я знаю, что здесь требуется большой ремонт — третий этаж практически

перекрыт, цокольный этаж закрыт… Но если бы вложить деньги в это здание — я думаю, была бы очень хорошая альтернатива. Ведь в свое время говорили, что здесь или хоспис хотят открыть, или что-то подобное — значит, были мысли такие у людей. Просто сейчас, видимо, не хватило денег. И человеческого отношения к людям. Пошли самым легким путем».
Провожать нас за ворота ДИПИ в своей самоходной коляске выехал Антон Еськин. Увидев в небе самолет, восторженно закричал оператору:
«Снимай, снимай! Летит!»
«Я принципиально ничего не буду подписывать против своей воли. Вы этого от меня не дождетесь, господа чиновники. Только если я сам захочу уехать. Захочу ли? Я человек свободный. Все возможно. Жизнь такая яркая, красивая. В ней столько всего интересного, и, знаете, я по природе своей — путешественник. Но в данном случае я остаюсь из принципа здесь, чтобы держать это здание до последнего».